fryusha (fryusha) wrote,
fryusha
fryusha

12. Воспоминания. Отец.

Отец с детства увлекался живностью. Когда в своём детстве – уровень примерно 7-го класса – он жил в Евлахе, то у него в сарае выздоравливал орёл с больным крылом, во дворе – козлёнок, в ящиках и банках кипела ещё какая-то живность, а его родители всё это терпели. До того момента, пока он не принёс домой змею и не поместил её в террариум. Для чего освободил террариум от скорпионов, пересадив их на горшок с цветком и накрыв большой стеклянной банкой. Скорпионы, естественно, вышли на свободу из-под банки через подкопы и разбрелись по дому. Вот тут уже в доме был скандал – пока их всех вытрясли из ковриков и одеял и пересчитали!

На биофак МГУ отец поступил как золотой медалист -  по собеседованию.

Там он сразу стал сталинским стипедиатом. Это было по тем временам много больше, чем просто иметь высокую стипендию. Когда он, круглый отличник, вдруг сдал педагогику на трояк, то его вызвали «в органы», где спрашивали:

- А не создалось ли у вас впечатления, что преподаватель намеренно заваливал вас, чтобы унизить высокое звание сталинского стипендиата?

И намекали:

- У нас уже есть на него сигналы.

- Нет, - сказал отец, - он всё спрашивал, как полагается.

- А тогда получается, что это вы позорили высокое звание стипедиата товарища Сталина. Не подготовились к экзамену с должной ответственностью!

- Нет, - сказал отец, - и я подготовился очень хорошо, и преподаватель спрашивал правильно, просто у меня в тот день была свечка температуры, и я в больном состоянии отвечал не так чётко.

Такой ответ удовлетворил всех, и, первый, наверное, прецедент: не только никто не был наказан, но сохранили стипендию и звание.

Звание сталинского стипендиата давало некоторый иммунитет в противостоянии комсомольскому вожаку. Нормальных ребят было немало, но не все могли позволить себе так резко возражать. Отстояли от исключения из МГУ племянника опального Бухарина – он потом, как только женился, взял фамилию по супруге и стал Юркевичем. (В 1968-ом, случившись в Москве, я ходил на его лекции на биофаке.) А когда на каком-то собрании секретарь предложил рассмотреть вопрос о пребывании в МГУ однокурсника Родионова как человека с дворянскими корнями, то отец просто дал секретарю по морде. (Скандал замяли внутри коллектива, а с Родионовым отец так и дружил всю жизнь.)

Предполагалось, что отец останется в аспирантуре у энтомолога Е.С.Смирнова. Смирнов водил отца с собой в ресторан – и отец был сильно впечатлён обилием вариантов ложек, вилок и ножей. – Но, - рассказывал он, - я хитрил: заводил разговор, выжидая: какие орудия возьмёт Евгений Сергеевич.

На 2-ом курсе отец женился на моей матери – своей однокурснице. Моего старшего брата, родившегося в период 3-го курса, в детском саду нянечки звали «студент», потому что какие-то первые кусочки жизни своей он проползал в аудиториях МГУ.

Отец закончил биофак в 41-ом. И все они, выпускники, отправились на войну. Закончил её отец капитаном в артиллерии (биолог – ветеринарная служба – тягловые повозки). В Чехословакии. 5-го мая 45-го он потерял левые глаз и руку и получил тяжёлую контузию с частичной потерей слуха.

Не знаю, брал ли Смирнов отца в его тогдашнем состоянии в аспирантуру. Во всяком случае отношения «старший товарищ – младший товарищ» у них сохранились на всю жизнь. Даже когда в 70-е они ссорились из-за вопросов теоретической систематики.

Комитет инвалидов предложил отцу «хлебное место» - табачный киоск. Сказали: - Ты же ещё и сам не курящий, - значит, сможешь ещё и свою табачную карточку отоваривать!

Отец отказался, сказав, что будет продолжать заниматься наукой.

В Москве, однако, оставаться было трудно, из-за потери слуха он пару раз чуть не попал под автомобиль. И тут семейная пара друзей (соседка моей матери по комнате в общежитии МГУ) позвала моих родителей за собой в Харьков. В Харькове было меньше суеты, сытнее, и два подходящих для энтомолога института: Лесной институт и Институт леса.

Отец пошёл наниматься на работу в один институт, но, будучи человеком не деловым, по ошибке пришёл в другой. Там и оформился на работу, и подготовил кандидатскую диссертацию по насекомым – вредителям лесозащитных полос.

(В Харькове я и родился. В том же роддоме родилась моя жена: дочка той самой подруги матери, её соседки по общежитию МГУ. Сейчас этот роддом снесли и на его месте стоит бюст. Не мой – Скрыпника.)

Характер у моего отца всегда был вспыльчивый. А ранение и контузия его не улучшили. Конфликты с начальствои ох как имели место, а обстановка в стране после 48-го снова ожесточалась: шла борьба с реакционными-учёными – космополитами, генетиками и бог весть с кем ещё.

В эту же пору отцу писал письма, приглашения приехать работать, директор НИИ защиты растений Казахской АН СХ. Отец подумал – и решился. Как человек прямой, он написал: я готов к вам переехать работать, если вы разрешите мне продолжать заниматься моей темой – вредителями леса. Отец мой был человек прямой, а казахстанец зато – дипломатичный. Он написал: чем захотите – тем и будете заниматься. Родители уволились, взяли нас в охапку и, и мы поехали. Дипломатичный директор встретил на вокзале и сказал: - Чем захотите, тем и будете заниматься. Только леса у нас в Казахстане нет.

Родионов вступил в партию на фронте. (Позже в 68-ом, после его выступлений против ввода наших войск в Прагу, его исключили. Исключал секретарь, которому в своё время сам же Родионов давал рекомендацию.) Отец в партию так и не вступил. На защите кандидатской диссертации среди прочих был задан вопрос «на засыпку»: - Почему Вы, офицер и орденоносец, не в партии? – Стенограмма защиты ушла в ВАК, и все ждали, чем это обернётся. Но пока ВАК её рассматривал Сталин умер. И из ВАКа в защитный учёный совет пришло замечание: «Вопросов, не относящихся к научной стороне работы, не задавать».

Четыре года мы прожили на съёмных квартирах в Чимкенте. А потом ещё три года под Алма-Атой на территории базы станции защиты растений. У нас были свои две комнаты! (одна из них была одновременно кухней – с печью для тепла и готовки.) На территории базы – то есть одинокий дом с квартирками и лабораториями в многогектарном яблоневом саду. Сейчас это место уже входит в цивилизованную часть разросшегося города. Тогда у нас не было ни электричества, ни радио, воду брали из горной речки, а печку топили саксаулом. С тех пор помню, что саксаул твёрдый, но хрупкий. Топор об него быстро тупится, а нужно просто взять саксаулину за конец и – хрясь!

Зато в Алма-Ате был научный заместитель директора НИИ защиты растений, давний друг Смирнова Кузин.

Неправильно думать, что все заключённые лагерей работали в лагерях на лесоповале или вроде того. Борис Сергеевич Кузин сидел дважды. За что – толком не знаю. Он был реакционный биолог, но кроме того имел мещанское происхождение, отягощённое по матери дальним аристократическим родством. Первый раз – судя по всему – недолго, но получив тюремный опыт: «К смерти Мандельштам готовился и практически: по совету Кузина, вскоре вышедшего на свободу, он спрятал в подошве ботинка несколько бритвенных лезвий, которыми потом, уже на Лубянке, попытался вскрыть себе вены» (Н.Я.Мандельштам). Второй раз он долго числился осужденным, но был на поселении и работал по специальности. Не знаю кем, но знаю из разговоров отца и Кузина, что у последнего стаж работы по специальности был больше, чем общий трудовой: в стаж по специальности его работа засчитывалась, а в общий стаж никак не могла: он же официально был зеком!

Потом я ещё сталкивался с подобным: М.А.Фортунатов, провёл кучу лет в качестве зека, но при этом был и фотографом, и работал в геологической партии, и пр. Мало ли куда зеков можно было нанимать с разрешения лагерной администрации!

После смерти Сталина многие лагеря закрыли, а бывшим зекам выдали паспорта. Так что заместителем директора Кузин был уже как полноправный советский гражданин.

Со своей гражданской женой Кузин тоже встретился там: они оба они отбывали срок где-то в одном месте. Официально расписаться их уговорил уже в 70-е Папанин, объяснив, какие бюрократические трудности начнутся у того, кто переживёт – вплоть до сложности оформления похорон умершего. Довод подействовал.

С переездом в Алма-Ату отец перешёл из энтомологов в акарологи. Объект был для него настолько нов, что в семье было обещано: шоколадка тому, кто первым найдёт паутинного клещика! Сам же он её и выиграл, а тетраниховые клещи стали его любимцами.

На какой-то мамин день рождения отец сделал ей подарок: назвал новый вид клеща её именем.

Кузин и отец были единомышленниками во многих вопросах, общей темой на много лет осталась теоретическая биология, в том числе – теоретическая систематика. Теоретик Любищев приезжал пообщаться с Кузиным в Казахстан из Ульяновска.

Когда Папанин стал директором Биологической станции имени Морозова АН СССР на Рыбинском водохранилище, то превратил её сначала в Институт биологии водохранилищ АН СССР, а потом в Институт биологии внутренних вод АН СССР. Сам он в основном пребывал в Москве, а науки не знал вовсе, поэтому ему был нужен умный зам. Он пригласил Кузина. Кузин согласился, поставив условие: он берёт с собой из Казахстана в штат двух сотрудников. Одним из них был мой отец.

Станция превратилась в Институт АН СССР в 56-ом. Переехали мы в 57-ом, несколько позже Кузина. Дороги до железнодорожной линии ещё не было, поэтому все приезжающие ехали до станции «Волга», оттуда шли пешком к воде, где их забирал катер. Флот для своего учреждения Папанин организовал сразу, все продукты и стройматериалы, вообще – всё, завозили баржей. Иной связи с миром тогда не было.

Наша семья получила двухкомнатную квартиру в деревяном доме – с электричеством! С центральным отоплением! С водопроводом! С газовой плитой (баллон за стеной)! С канализацией и тёплым туалетом! С ванной и колонкой, которую можно было топить обыкновенными дровами!

Отец сменил тему работы. Теперь он занимался водяными клещами. По ним он защитид докторскую. А позже в составе коллектива биологов стал лауреатом госпремии.

У отца был математический склад ума – стремящегося к чётким формулировам. До сих пор помню его объяснения, что таблицы в статью даются для точности, а графики – для наглядности. Когда на капустнике научная молодёжь устроила представление, гле куклы-зверушки пародировали заседание учёного совета, то отца изображал волк, который свои речи сопровождал словами: «во-первых», «во-вторых», «следовательно».

С Кузиным он продолжал дружить. Позже наша семья переселилась из квартиры в «коттедж» - сборный домик на улице из таких же – рядом с Кузинским. И наша собака-лайка была Кузинским щенком. Кормила пса мать, гулял с ним я, но лайки – они подчиняются главному в стае. Вожаком пёс считал моего отца.

От Кузина же у нас в доме был самиздат. К Кузину приезжали интересные гости, например, знавший его с детства Лев Гумилёв, тоже в своё время успевший отсидеть. Страхи были вколочены крепко. Я помню как после ареста Берии родители выдирали из большой энциклопедии и уничтожали его портрет. Так полагалось в сталинские времена: обнаружат дома в книгах или учебниках вчерашнюю хвалебную статью о сегодняшнем враге народа – вот и пойдёшь как пособник троцкистов, бухаринцев или кого там. Сразу же после разоблачения Хрущёвым культа личности родители быстренько спалили в колонке собрание сочинений Сталина, которое было принято держать дома для уравновешивания прочей литературы. Это было уже либеральное время, но – кто ж его знает, что решат завтра? Очень хороша фраза из старых монологов Жванецкого: «Нет человека увереннее меня во ВЧЕРАШНЕМ дне».


Tags: биография
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments